Лет пять примерно – столько сколько занимаюсь книжками – все ставлю и ставлю на спины их эти полосатые штрих-коды. Которые вечно бывают ни к месту, смущают гармонию мира и мешают всему остальному. У штрих-кодов все время меняются форматы, и к этому надо быть предельно внимательным. Штрих-коды должны быть определенным образом сгенерированы, и в больших издательствах их долго проверяют и считывают на специальных машинках. И при этом, вот сколько я себя помню, купив книжку в магазине, извожусь, по кусочкам отдирая липкую бумажку, наискось закрывающую тот самый невозможно важный прямоугольник. Сорю и недоумеваю.

Совпадение

На следующее утро после лекции Стэна Грофа,  я обнаружила свой mp3 плеер - бессменную флэшку и четыре гигабайта музыкального трипа, - погрузившимся в летаргический сон. Через пару часов после этого мобильный самопроизвольно обнулил все настройки, стерев добрую треть контактов. Сама же я проснулась с очень простой мыслью, сероватой, но жемчужно мерцающей: "А ведь нет ничего особенного в том, чтобы жить без постоянного внутреннего упрека".
 

У первого человека, который шел мне навстречу по платформе, в вытянутой руке болтался огромный целлофановый мешок, а в нем наверное штук десять тыкв. Ну это еще ничего, нормально. Почти сразу следом широко шагал высокий священник в потертой рясе до пят. Острая рыжая борода его топорщилась, левую руку оттягивал деревянный сундук, а в правая сжимала великолепную лопату. Я прошла мимо них и нырнула в поезд, где сразу уткнулась в подозрительно постного типа с вялой физиономией. «Не хочу рядом с ним сидеть, - пронеслось в голове, - лучше вон там, рядом с рыцарем». Тот пристроил на коленях шлем ведром, закован в латы был с головы до ног, издавал совершенно средневековый запах, ну и вообще впечатление производил довольно целостное. Держался строго, по сторонам не глядел, и все вокруг, включая вялую физиономию, тоже предпочитали на него не таращиться.

А после воскресных подмосковных шатаний, мне настолько не хотелось в метро, что я проехала полгорода на маршрутках. В первой человек Данила лет четырех от роду не больно, но очень настойчиво дергал меня за косу. Деть ее, кроме как прямо к нему в лапы, было некуда, а он, видимо, никак не мог удержаться от такого искушения.

Вторая маршрутка застряла в таинственной и очень утомительной пробке, в двух кварталах от цели моего пути. В каком-то жутко узком месте, под хвостом  у длинного пыхтящего автобуса. К которому с одной стороны притерся сизый тоскливый грузовик, а с другой – густой бульвар. Хитроносый спокойный водитель даже и не пытался разглядеть причины и следствия, а я косилась на него и грустно нервничала. Минут через десять человека три из салона не выдержали и вылезли, как-то обреченно отшучиваясь про закон подлости.  «Мы выйдем, а она она поедет». Вылезли, добрались до тротуара, забрались в строительный переход, вся дорога зашипела и тронулась. Водитель хмыкнул, а я вдруг вспомнила, что не раз видела что-то подобное, и даже порой в бодром и нетерпеливом состоянии сама специально вываливалась из застрявшего автобуса, давая ему ходу.

А еще, кстати, водители маршруток часто держат мелочь в здоровенных прорезанных поролоновых губках.

Поднимаюсь в лифте с двумя доселе невиданными соседями. Куда-то они далеко едут, высоко. Два дядьки. Папа с сыном, может быть. Папа сжимает в руках пачку масла. Я разглядываю кнопочку своего этажа и слушаю их левым ухом:

- Кисло-сладкое.
- Сладко-сливочное.
- Сине-зеленое.
- Как пачка сигарет.

--
Вчера я отказалась от подарка. Подруга вынула из сумки, прямо в метро – тибетскую поющую чашу. Ну не чашу, ладно. Чашечку. Мисочку маленькую вынула из сумки. С колотушкой, выгравированными мантрами, и говорит – на! Вот так – ставишь ее на ладонь, чтобы почти не касалась, ударяешь легонько, потом обводишь, пригнись-ка. Слышишь? Конечно, слышу. Гул слышу, сквозь грохот поездов и шарканье ног. Звон слышу. Ну вообще все что надо слышу. Как мир создавался из первого звука и в общем-то это дело продолжает. Отлично, говорю. Вещь. А сама, так как не терплю никакой сакрализации, прикидываю уже, как я буду в ней грецкие орехи толочь для следующего сациви. Или, может быть, ластики сложу. Но все же должно быть по-честному, и потому я Наталье сразу сообщаю о своих планах. «Лучше не стоит, - говорит она, - потому что в ней живет Ом». Заглядываю еще разок и вдруг вижу там такую дикую, безысходную бездну пустоты, которую никакими орехами не заполнишь. И с ужасом осознаю, что эта космическая дыра будет теперь жить у меня дома. А там уже одной такой хватает – той, которая в моей голове.

--
Смешивать несовместимое. Сизые, плотные осенние сумерки и музыку Бадди Холли. Лай собак на черной опушке леса, грустных родителей, ведущих по дорожкам грустных своих детей. Все эти задумчивые и одновременно суетливые взгляды, испуг, ветер, становящийся холоднее с каждой минутой – и теплые-теплые, нежные, легкие аккорды, под которые так здорово и неслышно шагается. И вот уже я вижу маленькую, черную дворняжку, которая ловит свой хвост и радуется невесть чему. Вижу папашу, который сделал себе уши из двух кленовых букетов и машет ими, присев на корточки перед дочкой. Вижу, как впереди зеленый и золотистый свет фонарей у станции окружает куполом ветви, и люди выходят оттуда в пушистых ореолах , и будто бы из огромного дома, в котором еще не кончился праздник.

Иногда я чувствую себя этаким колченогим Виннипуховым буфетом, в глубине которого, на третьей полке слева, в дальнем углу, - всегда есть последний горшочек меда.

A hundred billion bottles
Washed upon the shore

Топить печали в речке на конечной. По речке прыгает маленький красный моторный катер, под самым берегом утки. Тянут шеи и пугливо шарахаются. На другом берегу деревья – желтые, серые, все как полагается. На этом шпана. Шпана меня не видит, я сама как дерево.

*
Здесь, на другом конце ветки много серого неба и доска почета. На доске все страшные, как монстры from Middle Ages. Пучеглазые, перекошенные, скукоженные, с поджатыми губами. Одна только заведующая детской поликлиникой – человек кареглазый. Напротив воскресное семейство дрессирует черного лабрадора, а подальше молодая мама бежит с коляской по бетонным плитам. Отпускает ее, догоняет, хватает и отпускает снова. Вот и все. Даже кофе выпить негде. Неплохо было бы снять тут квартиру с огромным окном.

*
Мама позвонила вчера, спрашивает: как дела. Говорю: болею. Тебе нужно есть сало, - говорит мама, - в нем много витаминов.
Утром мимо окна проплывало облако в виде Пушкина на спине, носом кверху. Или Пушкин в виде облака, хрен разберешь.
Лапы лиловые на животе сложил и таял потихоньку.

Во многих переходах метро есть такие полуоткрытые арки, откуда можно посмотреть вылетающему из тоннеля поезду прямо в глаза. А когда он уже подойдет, въедет под твой мост, можно потом крепко вцепиться в мраморные перила, сосредоточиться, дождаться, пока он выдохнет, тронется и понесется прямо под ноги, набирая скорость. И когда вагоны уже окончательно сольются в одно, а грохот заполнит весь мир, поезд вдруг кончится, земля провалится и затихнет. Но никто не остается там, не облокачивается и не смотрит, люди спешат за спиной, стоят внизу, на платформе, не поднимая взгляда, проходят между колонн. И когда я останавливаюсь там в ожидании синей спины поезда, разглядываю замысловатые светильники и прикидываю, что может бы на уме у тех или иных, кого я вижу сверху, начинает казаться, что можно никем не замеченной пробыть здесь хоть вечно.

Иногда, глядя на то, как события поворачивают головы и с удивлением находят свои хвосты, как, изменившись и пройдя петли путей, снова встречаются люди, как те, кто были далеки, но неуловимо похожи, сближаются, я думаю: как же все-таки все это медленно. И как же печально, как же удивительно, что требуется столько буквальных, плотных обстоятельств, громких слов и очевидных, болезненных уже в своей однозначности, происшествий, чтобы невидимое выбралось на край феноменального мира и расселось там полноправно. Но иногда тот, кто действительно любит, способен прыгать через три ступеньки наискосок - и оттого может быть великолепно непредсказуем.